Вторник, 18.06.2024, 11:13

Приветствую Вас Гость | RSS
Звёздная река
ГлавнаяРегистрацияВход

Форум

Форум

Рейки 1

Рейки-сеансы

Рейки 2

Совместимые с Рейки практики

Рейки настройки


Login form

Меню сайта

Категории раздела
Художественные произведения [1]
Назидательная литература [12]
Медицина [2]
Общество [16]

Теги материалов

Счетчики

Главная » Статьи » Общий раздел » Назидательная литература

Делюзия и судьба
Венедикт Ерофеев стал знаменит после написания им повести «Москва – Петушки». Повесть написана от первого лица, рассказчика, как и автора, зовут Венедикт Ерофеев, он писатель. В повести полно и других автобиографических деталей. Но есть в ней одна странность: повествователь описывает свою собственную смерть. Я не могу удержаться, чтобы не процитировать эту часть книги полностью.
И тут – началась история страшнее всех, виденных во сне. В этом самом переулке навстречу мне шли четверо… Я сразу их узнал, я не буду вам объяснять, кто эти четверо… Я задрожал сильнее прежнего, я весь превратился в сплошную судорогу…
А они подошли ко мне и меня обступили. Как бы вам объяснить, что у них были за рожи? Да нет, совсем не разбойничьи рожи, скорее даже наоборот, с налетом чего-то классического, но в глазах у всех четверых – вы знаете? Вы сидели когда-нибудь в туалете на петушинском вокзале? Помните, как там, на громадной глубине, под круглыми отверстиями плещется и сверкает эта жижа карего цвета? – вот такие были глаза у всех четверых. А четвертый был похож… Впрочем, я потом скажу, на кого он был похож.
– Ну, вот ты и попался, – сказал один.
– Как то есть… Попался? – голос мой страшно дрожал, от похмелья и от озноба. Они решили, что от страха.
– А вот так и попался! Больше никуда не поедешь.
– А почему?..
– А потому.
– Слушайте… – голос мой срывался, потому что дрожал каждый мой нерв, а не только голос. Ночью никто не может быть уверен в себе, то есть я имею в виду: холодной ночью. И апостол предал Христа, покуда третий петух не пропел. Я знаю, почему он предал, – потому что дрожал от холода, да. Он еще грелся у костра, вместе с ЭТИМИ. А у меня и костра нет, и я с недельного похмелья. И если бы испытывали теперь меня, я предал бы ЕГО до семижды семидесяти раз, и больше бы предал…" – слушайте, – говорил я им, как умел, – вы меня пустите… Что я вам?.. Я просто не доехал до девушки… Ехал и не доехал… Я просто проспал, у меня украли чемоданчик, пока я спал… Там пустяки и были, а все-таки жалко… «василек»…
– Какой еще василек? – со злобою спросил один.
– Да конфеты, конфеты «василек».. И орехов двести грамм, я младенцу обещал за то, что он букву хорошо знает… Но это чепуха… Вот только дождаться рассвета, я опять поеду… Правда, без денег, без гостинцев, но они и так примут, и ни слова не скажут… Даже наоборот.
Все четверо смотрели на меня в упор, и все четверо, наверно, думали: «Как этот подонок труслив и элементарен!» О, пусть, пусть себе думают, только бы отпустили!.. Где, в каких газетах, я видел эти рожи?..
– Я хочу опять в Петушки…
– Не поедешь ты ни в какие Петушки?
– Ну.. пусть не поеду, я на Курский вокзал хочу!..
– Не будет тебе никакого вокзала!
– Да почему?..
– Да потому!
Один размахнулся и ударил меня по щеке, другой – кулаком в лицо, остальные двое тоже надвигались – я ничего не понимал. Я все-таки устоял на ногах и отступал от них тихо, тихо, тихо, а они все четверо тихо наступали…
«Беги, Веничка, хоть куда-нибудь, все равно куда!.. Беги на Курский вокзал! Влево или вправо или назад – все равно туда попадешь! Беги, Веничка, беги!..»
Я схватился за голову – и побежал. Они – следом за мной…

Петушки. Кремль. Памятник Минину и Пожарскому
«А может быть, это все-таки Петушки?.. Почему на улицах нет людей? Куда все вымерли?.. Если они догонят, они убьют… А кому крикнуть? Ни в одном окне никакого света… И фонари горят фантастично, горят не сморгнув…»
"Очень может быть, что и Петушки… Вот этот дом, на который я сейчас бегу – это же райсобес, а за ним – тьма… Петушинский райсобес – а за ним тьма во веки веков и гнездилище душ умерших… О нет, нет!.."
Я выскочил на площадь, устланную мокрой брусчаткой, перевел дух и огляделся кругом:
«Не Петушки это, нет!.. Если ОН – если ОН навсегда покинул землю, но видит каждого из нас, – я знаю, что в эту сторону он ни разу не взглянул… А если он никогда моей земли не покидал, если всю ее исходил босой и в рабском виде, – ОН обогнул это место и прошел стороной…»
«Нет, это не Петушки! Петушки он стороной не обходил. Он, усталый, почивал там при свете костра, и я во многих душах замечал там пепел и дым его ночлега. Пламени не надо, был бы пепел…»
Не Петушки это, нет! Кремль сиял передо мною во всем великолепии. И хоть я слышал уже сзади топот погони – я успел подумать: «я, исходивший всю Москву вдоль и поперек, трезвый и с похмелюги, – я ни разу не видел Кремля, я в поисках Кремля всегда попадал на Курский вокзал. И вот теперь увидел – когда Курский вокзал мне нужнее всего на свете!..»
«Неисповедимы твои пути…»
Топот все приближался, а я никак не мог набрать дыхания, чтобы бежать дальше, я только доплелся до кремлевской стены – и рухнул… Я издрог и извелся страхом – мне было все равно…
Они приближались – по площади, по двое с двух сторон. «Что это за люди и что я сделал этим людям?» – такого вопроса у меня не было. «Все равно. И заметят они меня или не заметят – тоже все равно. Мне нужна дрожь, мне нужен покой, вот все мои желания… Пронеси, господь…»
Они все-таки меня заметили. Подошли и обступили, с тяжелым сопением. Хорошо, что я успел подняться на ноги – они б убили меня…
– Ты от нас? От НАС хотел убежать? – прошипел один и схватил меня за волосы и, сколько в нем было силы, хватил головой о кремлевскую стену. Мне показалось, что я раскололся от боли, кровь стекала по лицу и за шиворот… Я почти упал, но удержался… Началось избиение.
– Ты ему в брюхо, в брюхо сапогом! Пусть корчится!
Боже! Я вырвался и побежал – вниз по площади. «Беги, Веничка, если сможешь, беги, ты убежишь, они совсем не умеют бегать!» на два мгновения остановился у памятника – смахнул кровь с бровей, чтобы лучше видеть – сначала посмотрел на Минина, потом на Пожарского, потом опять на Минина – куда? В какую сторону бежать? Где Курский вокзал и куда бежать? Раздумывать было некогда – я побежал в ту сторону, куда смотрел князь Дмитрий Пожарский…

Москва – Петушки. Неизвестный подъезд
Все-таки, до самого последнего мгновения, я еще рассчитывал от них спастись. И когда вбежал в неизвестный подъезд и дополз до самой верхней площадки и снова рухнул – я все еще надеялся… «О ничего, ничего, сердце через час утихнет, кровь отмоется, лежи, Веничка, лежи до рассвета, а там на Курский вокзал и… Не надо так дрожать, я же тебе говорил, не надо…»
Сердце билось так, что мешало вслушиваться, и все-таки я расслышал: дверь подъезда внизу медленно приотворилась и не затворялась мгновений пять…
Весь сотрясаясь, я сказал себе: «талифа куми», то есть встань и приготовься к кончине… Это уже не талифа куми, я все чувствую, это ЛАМА САВАХФАНИ, как сказал спаситель… То есть: «для чего, господь, ты меня оставил?» Для чего же все-таки, господь, ты меня оставил?
Господь молчал.
Ангелы небесные, они подымаются! Что мне делать? Что мне сейчас делать, чтобы не умереть? Ангелы!..
И ангелы рассмеялись. Вы знаете, как смеются ангелы? Это позорные твари, теперь я знаю – вам сказать, как они сейчас рассмеялись? Когда-то, очень давно, в Лобне, у вокзала, зарезало поездом человека и непостижимо зарезало: всю его нижнюю половину измололо в мелкие дребезги и расшвыряло по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою, и стояла у рельсов, как стоят на постаментах бюсты разной сволочи. Поезд ушел, а он, эта половина, так и остался стоять, и на лице у него была какая-то озадаченность, и рот полуоткрыт. Многие не могли на это глядеть, отворачивались, побледнев со смертной истомой в сердце. А дети подбежали к нему, трое или четверо детей, где-то подобрали дымящийся окурок и вставили его в мертвый полуоткрытый рот. И окурок все дымился, а дети скакали вокруг и хохотали над этой забавностью…
Вот так и теперь небесные ангелы надо мной смеялись. Они смеялись, а бог молчал… А этих четверых я уже увидел – ОНИ подымались с последнего этажа… А когда я их увидел, сильнее всякого страха (честное слово, сильнее) было удивление: они, все четверо, подымались босые и обувь держали в руках – для чего это надо было? Чтобы не шуметь в подъезде? Или чтобы незаметнее ко мне подкрасться? Не знаю, но это было последнее, что я запомнил. То есть вот это удивление.
Они даже не дали себе отдышаться – и с последней ступеньки бросились меня душить, сразу пятью или шестью руками, я, как мог, отцеплял их руки и защищал свое горло, как мог. И вот тут случилось все остальное: один из них, с самым свирепым и классическим профилем, вытащил из кармана громадное шило с деревянной рукояткой; может быть даже не шило, а отвертку или что-то еще – я не знаю. Но он приказал остальным держать мои руки, и как я не защищался, они пригвоздили меня к полу, совершенно ополоумевшего…
– Зачем – зачем?.. Зачем – зачем – зачем?.. – бормотал я.
ОНИ ВОНЗИЛИ СВОЕ ШИЛО В САМОЕ ГОРЛО…
Я не знал, что есть на свете такая боль, и скрючился от муки, густая, красная буква "ю" распласталась у меня в глазах и задрожала. И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду. [1]

Через 20 лет Венедикт Ерофеев умер от рака горла.
Что это: случайное совпадение? Материализация фантазий? В этом факте мне виделось нечто мистическое до тех пор, пока я не углубился в изучении гомеопатии.
Давайте проведем гомеопатический анализ состояния Венедикта Ерофеева используя для анализа его повесть «Москва – Петушки».
На протяжении всей повести главный персонаж пьет, причем последний запой длится уже неделю.
– Да как же, посудите сами, как не ругаться! Весь этот житейский вздор так надломил меня, что я с того самого дня не просыхаю. Я и до этого, не сказать, чтоб очень просыхал, но, во всяком случае, я хоть запоминал, что я пью и в какой последовательности, а теперь и этого не могу упомнить… У меня все полосами, все в жизни как-то полосами: то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней, потом опять четыре дня не пью, а потом опять шесть месяцев пью без единого роздыха… Вот и теперь…
– Мы понимаем, мы все понимаем. Тебя оскорбили, и твое прекрасное сердце…
– Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: «тебя обидели, тебя сравняли с говном. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся, как сука». Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? – он брюзжал и упорствовал: «ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь». А сердце на это: «ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться, как сука, а выпей четыреста граммов и завязывай». «Никаких грамм! – отчеканивал рассудок. – если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь». А сердце заныло: "ну хоть двести грамм. Ну…
Реутово – Никольское
ну, хоть сто пятьдесят…" и тогда рассудок: «Ну хорошо, Веня, – сказал, – хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома».
Что ж вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: «Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках – твое спасение и радость твоя, поезжай.» [1]
Психика, пьянство запойное: ars., bufo., calc., caust., con., hep., lach., mag-c., merc., nux-v., op., petr., puls., staph., sulph. [4]
Повествователь весьма эгоцентричный человек. Он говорит только о себе. Единственные кто пробуждает в нем хоть какие-то человеческие чувства – это его сын и его любовница. Но никакой заботой о ближнем здесь и не пахнет. К сыну он собирается отправиться на второй день после приезда в Петушки, везя «гостинцы» – два стакана орехов и 300 г конфет. А любовница вынуждена каждый раз встречать его на перроне, так как он всегда приезжает пьяным и за 12 недель знакомства не запомнил где она живёт.
Психика, эгоцентризм, самовлюбленность: calc., lach., med., merc., pall., plat., sil., sulph.
Психика, безразличие к любимым людям: acon., ars., fl-ac., hell., merc., nat-p., phos., plat., sep. [4]
Повесть начинается с того что исходив Москву из конца в конец Венедикт ни разу не увидел Кремля. Он отправляется в Петушки, но будучи пьяным, проспал остановку и тем же поездом возвращается в Москву. По мере разворачивания повести Петушки предстают местом, куда Ерофеев роковым образом не может попасть.
– Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот идет Минин, а навстречу ему – Пожарский. «Ты какой-то странный сегодня, Минин, – говорит Пожарский, – как будто много выпил сегодня». «Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь». «Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?» «Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 500 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и 700 грамм ерша. А ты?» «А я ровно столько же, Минин».
«Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?» «Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?» «Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!» «Нет, это ты идешь не туда, Минин». Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин – туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем – куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел, скажи?
– В Петушки? – подсказал я с надеждой.
– Как бы не так! Ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И сфинкс рассмеялся и встал на обе ноги:
– А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?
– Может быть, в Петушки? – я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. – В Петушки, да?
– А на Курский вокзал – не хочешь? Ха-ха! – и сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. – И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!.. [1]
Психика, делюзия, всё потерпит неудачу: act-sp., arg-n., aur., merc., nux-v., sil. [4]
Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись, или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало – и ни разу не видел Кремля. [1]
Психика, бродить желание: calc-p., cimic., merc., verat.
Психика, путешествовать желание: anan., aur., calc-p., cimic., cur., elaps., hipp., iod., lach., merc., sanic., tub. [4]
1) Что это за подъезд? Я до сих пор не имею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загородиться человек, чтобы человек был грустен и растерян. [1]

2) О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов. Иди, Веничка, иди. [1]

3) Что было потом – от ресторана до магазина и от магазина до поезда – человеческий язык не повернется выразить. Я тоже не берусь. А если за это возьмутся ангелы – они просто расплачутся, а сказать от слез ничего не сумеют.
Давайте лучше так – давайте почтим минутой молчания два этих смертных часа. [1]
Психика, время идёт слишком медленно: aloe., alum., arg-n., bar-c., camph., cann-i., cann-s., cench., con., dirc., glon., lach., lyc., mag-m., med., merc., nat-c., nux-m., nux-v.,onos., pall., petr., plb. [4]
1) Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают – все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него – все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес я на воздух.
Ничего, ничего, – сказал я сам себе, – ничего. Вон – аптека, видишь? А вон – этот пидор в коричневой куртке скребет тротуар. Это ты тоже видишь. Ну вот и успокойся. Все идет как следует. Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо – иди направо.
Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия! О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего этого поровну, то в этом во всем чего же, все-таки, больше: столбняка или лихорадки? [1]

2) О! Узнаю! Узнаю! Это опять они!
«Ангелы господни! Это вы опять?»
– Ну, конечно, мы, – и опять так ласково!..
«А знаете что, ангелы?» – спросил я, тоже тихо-тихо.
– Что? – ответили ангелы.
«Тяжело мне…»
– Да мы знаем, что тяжело, – пропели ангелы. – а ты походи, походи, легче будет. А через полчаса магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут…
«Красненького?»
– Красненького, – нараспев повторили ангелы господни.
«Холодненького?»
– Холодненького, конечно…
О, как я стал взволнован!..
«Вы говорите: походи, походи, легче будет. Да ведь и ходить-то не хочется. Вы же сами знаете, каково в моем состоянии ходить!..»
Помолчали на это ангелы. А потом опять запели:
– А ты вот чего: ты зайди в ресторан вокзальный. Там вчера вечером херес был. Не могли же выпить за вечер весь херес!..
«Да, да, да. Я пойду. Я сейчас пойду, узнаю. Спасибо вам, ангелы…»
И они так тихо-тихо пропели:
– На здоровье, Веня…
А потом так ласково-ласково:
– Не стоит…
Какие они милые!.. Ну что ж… Идти так идти. И как хорошо, что я вчера гостинцев купил, – не ехать же в Петушки без гостинцев. В Петушки без гостинцев никак нельзя. Это ангелы мне напомнили о гостинцах, потому что те, для кого они куплены, сами напоминают ангелов. Хорошо, что купил… А когда ты их вчера купил? Вспомни… Иди и вспоминай…
Я пошел через площадь – вернее, не пошел, а повлекся. Два или три раза я останавливался и застывал на месте – чтобы унять в себе дурноту. Ведь в человеке не одна только физическая сторона; в нем и духовная сторона есть, и есть – больше того – есть сторона мистическая, сверхдуховная сторона. Так вот, я каждую минуту ждал, что меня посреди площади начнет тошнить со всех трех сторон. [1]
Психика, делюзия, что он в аду: camph., cann-i., merc. [4]
Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой…
Хорошая люстра. Но уж слишком тяжелая. Если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову – будет страшно больно… Да нет, наверное, даже и не больно: пока она срывается и летит, ты, ничего не подозревая, пьешь, например, херес. А как она до тебя долетела – тебя уже нет в живых. Тяжелая это мысль: …ты сидишь, а на тебя сверху – люстра. Очень тяжелая мысль…
Да нет, почему тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты уже похмелился – не такая уж тяжелая это мысль… Но вот если ты сидишь с перепою, и еще не успел похмелиться, а хересу тебе не дают – вот это уже тяжело… Очень гнетущая мысль. Мысль, которая не всякому под силу, особенно с перепою.
А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, принесем сейчас 800 граммов хереса, а за это мы у тебя над головой отцепим люстру и… [1]
Психика, делюзия, травма, вот-вот получит её: ars., cann-i., carb-s., con., lach., lyc., merc., nux-v., sil., stram., sulph. [4]
Ну, вот и все. Минута истекла. Теперь вы все, конечно, набрасываетесь на меня с вопросами: «ведь ты из магазина, Веничка?»
– Да, говорю я вам, – из магазина. – а сам продолжаю идти в направлении перрона, склонив голову влево.
– Твой чемоданчик теперь тяжелый? Да? А в сердце поет свирель? Ведь правда?
– Ну, это как сказать! – говорю я, склонив голову вправо. – Чемоданчик, точно, очень тяжелый. А насчет свирели говорить еще рано…
Психика, пение: acon., agar., apis., bell., cann-i., cann-s., caps., carb-s., chlf., cic., cocc., croc., cupr., der., gels., hipp., hydr., hyos., kali-c., lach., lachn., lact., lob-s., lyc., lyss., mag-c., manc., merc-i-f., merl., mez., nat-c., nat-m., nux-m., op., ph-ac., phos., plat., sars., sep., spong., stram., sul-ac., tab., tarent., teucr., ther., verat.
Психика, свистит: bell., cann-i., cann-s., caps., carb-an., croc., lach., lachn., lyc., merc-i-f., plat., stram. [4]
Оживленный, болтливый, добродушный, свистит и поет вскоре после выраженной депрессии. [3]
Но – пусть. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез, и усилий – он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо – верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот – если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение – это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю, как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады – так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно – и утром, и вечером, – тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а елисеевский – тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны… [1]
Психика, мизантропия: acon., all-c., am-m., ambr., anac., ant-c., aur., bar-c., bell., calc., cic., con., cop., crot-h., cupr., grat., guaj., hydrc., hyos., iod., kali-bi., lach., led., lyc., merc., nat-c., nat-m., nit-ac., phos., plat., puls., rhus-t., stann., sulph., tab. [4]
И вот – наступил вечер, когда я понял, в чем дело и отчего это так. Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели: я выпил пива и затосковал. Просто: лежал и тосковал.
И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают – двое сели на стулья у изголовья, а двое – в ногах. И смотрят мне в глаза, смотрят с упреком, смотрят с ожесточением людей, не могущих постигнуть какую-то заключенную во мне тайну… Не иначе, как что-то случилось…
– Послушай-ка, – сказали они, – ты это брось.
– Что «брось»?.. – я изумился и чуть привстал.
– Брось считать, что ты выше других… Что мы мелкая сошка, а ты Каин и Манфред…
– Да с чего вы взяли!..
– А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?
Чухлинка – Кусково
– Пил.
– Много пил?
– Много.
– Ну, так вставай и иди.
– Да куда «иди»?
– Будто не знаешь! Получается так – мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред…
– Позвольте, – говорю, – я этого не утверждал…
– Нет, утверждал. Как ты поселился к нам – ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь…
– Да какого «дела»? Каким «отсутствием»? – я уж от изумления совсем глаза распахнул…
– Да известно, какого дела. До ветру ты не ходишь – вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор, как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел. Ну ладно – по большой нужде, еще ладно! Но ведь ни разу даже по малой… Даже по малой!
И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленным.
– Нет, ребята, вы меня неправильно поняли…
– Нет, мы тебя правильно поняли…
– Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: «ну, ребята, я …ать пошел!» или «ну, ребята, я …ать пошел!» не могу же я так…
– Да почему же ты не можешь! Мы – можем, а ты – не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты, как лилея!..
– Да нет же… Как бы это вам объяснить…
– Нам нечего объяснять… Нам все ясно.
– Да вы послушайте… Поймите же… В этом мире есть вещи…
– Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет…
И я никак не мог их ни в чем убедить. Они своими угрюмыми взглядами пронзали мне душу… Я начал сдаваться.
– Ну, конечно, я тоже могу… Я тоже мог бы…
– Вот-вот. Значит, ты – можешь, как мы. А мы, как ты, – не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты Манфред, ты Каин, а мы, как плевки у тебя под ногами…
– Да нет, нет, – тут уж я совсем запутался. – в этом мире есть вещи… Есть такие сферы… Нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что-ли?.. Есть такая заповедность стыда, со времен Ивана Тургенева… И потом – клятва на Воробьевых горах… И после этого встать и сказать: «ну, ребята…» как-то оскорбительно… Ведь если у кого щепетильное сердце…
Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал плечами и безнадежно затих.
– Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не заговаривайся. Сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?
– Пил.
– Сколько кружек?
– Две больших и одну маленькую.
– Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.
Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить. [1]
Продолжение
Категория: Назидательная литература | Добавил: Майя (08.02.2010) | Автор: С. В. Кулик
Просмотров: 1255 | Теги: гомеопатия | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Reiki

OM


...

Россия-Великая Мать

Читать на форуме:
Точка невозврата для России еще не пройдена


Поток

Поиск по сайту

Луна
Фазы Луны на RedDay.ru (Москва)


Copyright MyCorp © 2024Бесплатный хостинг uCoz

Никакие сведения, методики, настройки, инициации, размещенные на Портале «Звездная река», не предназначены никогда, явно или косвенно, в качестве замены профессиональной врачебной помощи. Мы ни в каком случае не можем быть ответственными, прямо или косвенно, за ущерб, полученный при использовании информации о настройках, методиках или инициациях или предоставленных настройках и инициировании или через их использование, небрежность или другие действия. Практик Рейки, астролог или рунолог, не имеющий профессионального медицинского образования, не имеет права ставить диагноз вмешиваться или изменять лечение, назначенное врачом. При любой, физической или психологической, болезни рекомендуется консультация врача.